Припёрся в Испанию (там, где Гренада),
С работой - голяк, я там на хуй не надо.
Вернулся в Россию - и здесь ни хуя.
Гренада, Гренада, Гренада моя.

Так любить эту деточку, как я любил,
Мог я один.
Я ей мышку летучую подарил
В день именин.
Эта светлая девочка, милый малыш,
Выпив сто грамм,
Разорвала за крылья летучую мышь
Напополам.

Он сказал: "Всё. Разводимся. Точно.
Так что к мамке в Саратов пиздуй."
А она подползла к нему ночью
И отрезала ножиком хуй.

Красиво быть незнаменитым,
Безвестность подымает ввысь,
К тебе всех тянет, как магнитом,
А ты им так вальяжно: "Брысь!"

Серж Узун, беллетрист из Молдавии,
Как-то раз выпил водки за здравие.
Сразу следом - за музу,
Тут же - за гагаузов,
После - пива за их равноправие.

Ты жива ещё моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет.
Выпьем что ли, няня? Где же кружка?
Кружка есть. Покоя, воли нет.

А ведь когда-то мы были фашистами,
Вешали граждан и жгли их дома.
Белой акации гроздья душистые
Ночь напролёт нас сводили с ума.
Слыли мы злыми, тупыми гориллами,
После которых - лишь смерть да беда.
Боже, какими мы были наивными,
Как же мы счастливы были тогда.

Истеричная моя сатанисточка.
Глазки мутные слегка, ножки гнутые.
Я за то тебя люблю, моя кисочка,
Что ты тёмная и что ебанутая.

Лёд, брусника, дом на Шмидта,
Вышний Волочёк,
в лужу вмёрзшее корыто,
пьяненький дьячок,
дробовик, БФ, мастика,
тёмное бухло,
гвозди, лезвия, брусника,
битое стекло.

Mr. Volunteer! What can I
Wish You with my great enjoy?
Если смерти - то мгновенной,
Если раны - небольшой.

На Live Journal рассерженный
С его силами низшими,
Всеми к чёрту расфренженный,
Нелюбим расфрендившими,
На равнине заснеженной –
Я – с улыбкой и лыжами,
Небесами зафренженный
И любим, кстати, ими же.

На ресепшене в раю
Третий час стоим в строю.
Вдоль конечно ходит Пётр,
Смотрит в лица. Вобщем смотр.
Вдруг возьмёт, как заорёт:
-Заратустра, шаг вперёд!

Вышли мы все из запоя,
Дети страны трудовой.
Глядь, блядь, а здесь, блядь, такое!..
Надо вернуться в запой.

Бездельник, бабник и астматик,
Онегин вышел на Крещатик,
Где встречен Доном Либерманом.
Тот шёл с фанерным чемоданом,
В котором кроме пачки дуста
Лежал "Содом" Марселя Пруста,
Да там же, кстати, и "Гоморрка"
На случай, ежели махорка
Найдется в доме у Федотки,
Который пьян лежит с субботки
И носа из дому не кажет,
Не сеет, сука, и не пашет,
А между тем уж понедельник.
Он тоже бабник и бездельник,
И, кстати, будущий астматик.
А в прошлом - чёрный математик,
Такой, что будучи не пьяным,
Считал, как Келдыш с Перельманом,
Который, даром что непьющий,
Имеет бороду погуще,
Чем даже Лев Толстой, тот самый,
Что поступил так низко с дамой,
Под паровоз её толкнувши,
В котором мчатся наши души
С небес на улицу Крещатик,
Где что ни бабник, то астматик.

на рынке продавали сапоги
такие же, как были у неё
стою, гляжу на эти сапоги,
беседую с торговкой ни о чём
так трудно было слёзы удержать
сказал, что это пыль в глаза попала

А на небушке Директор
спросит: "Дорогой,
отчего же ты так редко
был самим собой?"

через много веков
экспедиция будет раскапывать город
над которым звезда моей тихой любви
тлела самозабвенно
где я прожил так долго
такую мгновенную жизнь
где любим был и молод

вобщем , прожил обыкновенно


через тысячи лет мой агатовый крест
археолог отроет счастливый
и украдкой от прочих тайком
грубой щёткой до блеска надраит
и так ясно увидит вдруг город
и некогда в городе живший
народ суетливый
и любви его тихой звезда
над Землёй замерцает

(Паше Майкову)

В степи стоит
Верблюд двугорбый
И в даль глядит.
Ну типа гордый.

А мне – хоть вой
На вдох и выдох:
И день не мой,
И ночь в обидах,

И о траву
Коса тупится...
Что наяву –
Всё не годится.

Костёр дымит,
И пламя гаснет,
И кот глядит,
Как вроде глазит.

И день не мой,
И час недобрый,
И я такой
Сижу двугорбый.

Как Булат говорил
(моим крёстным Татьяне Михайловне Купцовой и Павлу Сергеевичу Семеняку)

Говорила мне крёстная мать, на холсте созидая наш мир мастихином:
«Не вина твоя, что нет ни крышки, ни дна и не нажил, считай, ни хрена.
А вина твоя в том, что гитарка в пыли и давно ты не пишешь стихи нам.
А вина твоя, брат, как Булат говорил, всем видна и вовсе времена».

Поди пойми нас,
Каков наш крест.
Но Бог не выдаст,
Свинья не съест.

Говорил мне мой крёстный отец Пал Сергеич: «Твой крест непростой, да счастливый.
Остальное поймёшь, что нельзя, а что льзя, что не зря, а быть может и зря,
Кто тут вол при очах, кто небесный орёл, кто свинья, а кто лев огнегривый.
Помни крёстную и, как Булат говорил, не забудь, дорогой, про меня».

Не так уж мир плох,
Почти «the best».
Не выдаёт Бог,
Свинья не ест.

Всё искусней оркестр надежды моей, и всё громче гремит «Рио-Риту»,
«Billie Jean» и «My way», а иначе зачем на земле этой вечной я жил…
И хоть песни полка продолжают шуметь и звенят так же звонко копыта,
Часовые любви что-то делят в судах. Но Булат это не говорил.

Пожил, повидел,
Любил и пел.
А Бог не выдал,
Свинья не съел.

Твой сказочный мир я сомненьем своим не разрушу,
Южане имеют особое сердце, особую душу.
Тихонько шепчу тебе песенку эту, послушай.
Южане неслышно поют. Да услышит имеющий уши.
Шепчу тебе песенку эту, такую, как ты, дорогуша,
Как солнце и небо, как птицы и рыбы, как море и суша...
А волны шумят век от века "тютюшшша, тютюшшша"...